«Если тратить на всех внимание, то работать будет некогда»

«У судьбы определенно были на меня планы»

— Ольга Ярославна, помните тот момент, когда вы решили стать именно флебологом? Был ли какой-то переломный момент?

Я бы не сказала, что это было какое-то волевое решение. Я всегда планировала быть абдоминальным хирургом. После института поступила в интернатуру в первый медицинский (Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. И.П. Павлова — прим.), там же защитила кандидатскую на онкологическую тему — «Гастроэзофагеальный рак».

А потом удивительным образом судьба вынесла меня на стезю флебологии. Иначе, как судьбой я это не назову — у нее определенно были на меня планы. Это как у Пастернака:

Среди препятствий без числа,

Опасности минуя,

Волна несла ее, несла

И пригнала вплотную.

— Рассматривали ли вы другие специальности?

Нет. Все же невозможно сопротивляться судьбе. Я познакомилась с флебологией еще в самом начале ее массового освоения и развития, и когда стало понятно, что в этом направлении многое можно сделать, я сразу в него погрузилась на 100%.

Это только кажется, что флебология — узкое направление. На самом деле сейчас это настолько изолированная специальность, что даже те люди, которые занимаются артериальной хирургией, не всегда могут квалифицированно оценить какие-то флебологические ситуации. Тем более, я думаю, что мы не освоили даже трети того, что можно освоить во флебологии — и она продолжает стремительно развиваться. А зачем менять то, что дает такие перспективы.

«Остаюсь ленинградцем везде и всегда»

— Почему вы решили поступать именно в Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. И.П. Павлова (ПСПбГМУ им. акад. И.П.Павлова)?

Мне кажется, что вариантов, куда поступать, у меня не было с рождения. Все, что я делала с детского сада — я делала для того, чтобы стать врачом. ПСПбГМУ им. акад. И.П.Павлова один из самых сильных университетов в нашей стране, а в Петербурге тем более, и выбор неизбежно падал на него.

— Почему вы остались в Петербурге после университета?

Я житель Петербурга в нескольких поколениях. Как пел Эдуард Хиль: «Но я всё равно остаюсь ленинградцем. Везде и всегда». Это мой родной город — Ленинград и Санкт-Петербург. Поэтому варианта не остаться не было.

— Представьте, что к вам в гости приехал ваш друг: какие места в Петербурге вы бы обязательно ему показали и почему?

Тут даже представлять не надо. То количество друзей, знакомых, иностранных коллег, которые приезжали в Петербург, мне кажется, уже сделали из меня почти профессионального гида. Был такой интересный момент: в Санкт-Петербург приезжал Хосе Диас, известный исследователь венозных тромбозов из Мичиганского университета. Мы с ним много гуляли по городу, я рассказывала об исторических событиях и он удивлялся: «Ты так радостно обо всем этом рассказываешь», а я говорила: «Конечно, с друзьями ведь хочется поделиться тем, что ты любишь».

Вообще Петербург очень разный, зависит от того, что и кому ты хочешь показать. Конечно, «официальный» Петербург — это Эрмитаж. Удивительно, но он может оказаться незнакомым даже для петербуржца. Он огромный и очень разный. Например, можно показывать основные официальные залы, а можно гулять по его кладовым. Кроме того, здесь открылись новые, современные залы, с совершенно другой атмосферой и эстетикой. Для сознания петербуржца это, конечно, невероятно.

Наш город удивителен тем, что можно на каждом шагу можно найти что-то интересное.

«У резидентов в Англии больше практических умений и навыков, чем у наших студентов»

— В 2016 и 2017 годах вы учились в Лондоне по программе «стентирование глубоких вен и тромболизис: Venous Stenting and Thrombolysis Training (Guy’s and St.Thomas’ Hospital, London)». Какие у вас остались впечатления?

Это были трехдневные циклы, которые организовали у себя на площадке в Больнице Святого Томаса Стив Блэк и Нильс Бэккард. Конечно, учебный процесс там на высшем уровне. Есть и теория, и лекции с включением из операционной: можно посмотреть, что происходит в прямом эфире, получить комментарии от преподавателей, узнать о самых интересных кейсах.

Судить о том, какой них учебный процесс можно косвенно — по тому, какие подготовленные у них резиденты (у нас это клинические ординаторы). Несмотря на то, что обучение идет всего от трех до пяти лет, у них все же больше практических умений и навыков, чем у наших ординаторов. За качеством обучения строго следят, и если доктора выпускаются неподготовленными, то учебное заведение даже могут лишить лицензии.

— Как вы думаете, можно ли у нас добиться таких результатов?

Не просто можно, но и нужно. Все же английская система здравоохранения выстраивалась на базе советской, в том числе и по тому, что касается обучения. Например, поколение наших родителей училось совсем по-другому.

Сейчас, к счастью, делаются попытки перейти на настоящий уровень обучения молодых специалистов, который и должен быть. Например, знаю, что на курсах онколога Павленко обучающихся натаскивают на выполнение онкологических операций, есть возможность оттачивать хирургические навыки. Кроме того, у них хорошие базы и специалисты, им платят стипендии, они ездят на лекции в другие города. Поэтому я надеюсь, чтобы мы все недостатки нашего образования преодолеем и исправим.

«Каждое выступление должно быть демонстрацией наших усилий и возможностей»

— С 2013 года вы ежегодно принимаете участие в Европейском Венозном Форуме (European Venous Forum) и в мастер-классах Европейского Венозного Форума. Что можете об этом рассказать?

Любое выступление на международной трибуне — это яркое и запоминающееся мероприятие. Там собираются светилы флебологии, и когда перед ними выставляешь свои результаты, волнуешься, как они это оценят, насколько значимыми им покажутся результаты нашей работы.

Я бы даже сказала, что такие выступления помогают изменить свое отношение к чему-то. Потому что когда ты крутишься в своем мире, он все равно ограничен, а когда ты видишь, что происходит в мире других людей, других возможностей, ты все равно, так или иначе, разворачиваешься в своей работе. А обобщение и перенятие опыта — это то, что позволяет избежать стагнации, остановки, поэтому такие конференции нам необходимы.

— Какой совет вы можете дать молодым врачам, которым только предстоит выступать?

Хорошо подготовиться. Многие из наших коллег, которые выступают на иностранных форумах, почему-то уделяют мало внимания подготовке. Это заметно, и от этого становится грустно. Каждое выступление наших коллег — это лицо нашей ассоциации, нашего сообщества.

Искренне считаю, что мы ничем не хуже других: у нас тоже большой опыт и большие старания, и их нисколько нельзя приуменьшать. Поэтому каждое выступление должно быть демонстрацией наших успехов и возможностей.

И еще советую не читать доклад по бумажке: понимаю, что у всех разный уровень английского, но на таких конференциях доклад нужно рассказывать.

— Происходили ли с вами какие-то забавные или интересные истории на подобных форумах?

Вспомнилось мое выступление на EVF HOW, когда у меня был доклад о результатах операции May–Husni. Я выхожу на трибуну, рассказываю и затем начинаются вопросы. Встает Мишель Перрин, задает мне вопрос — и так долго, эмоционально и артистично говорит, что я в какой-то момент поймала себя на том, что перестала понимать, о чем он так долго рассуждает, и какой вопрос в этой речи кроется. А я стою на трибуне, вокруг люди. И вдруг мимо меня проходит модератор форума — Питер Неглен, очень уважаемый человек. И я с этой трибуны перед всеми громким шепотом говорю ему: «Питер, иди сюда — расскажи мне, что меня спрашивал Мишель!». Видимо, все услышали, засмеялись. Уже потом Питер объяснил мне вопрос, он оказался элементарно простым — но ситуация вышла забавная.

Другую интересную историю мне рассказал наш коллега, Алекс Флор. Как-то на одной из конференций он встретил Элиете Бускела — врача, профессора из государственного университета Рио-де-Жанейро. А Алекс, такой открытый и непосредственный человек, бросился рассказывать ей, как он проходил практику в Бразилии: как ему все понравилось, какие там чудесные люди, климат. Профессор Бускела спрашивает: «А в каком городе вы жили?», — «В Сан-Паулу». Она пренебрежительно плечиком повела и говорит: «Нет, я из Рио-де-Жанейро», и отвернулась.

Так что иностранцы — они тоже все разные: кто-то бросается на помощь, а кто-то высокомерно относится к уважаемым коллегам.

«В какой-то момент наступает отчаяние, и кажется, что бюрократические проволочки не преодолеть…»

— Вы автор патента «Способ моделирования тромбоза легочной артерии в условиях тромбоза глубоких вен». Расскажите, как проходил процесс создания патента?

Меня давно интересует тромбоз легочной артерии. Мне казалось, что мы не совсем правильно оцениваем механизм образования тромботического процесса в легочной артерии, и он гораздо более сложный, чем наши стереотипные представления о том, что эмбол куда-то улетает и оседает. Безусловно, это один из механизмов. Но бассейн легочной артерии такой сложный, многогранный и гетерогенный — невозможно предположить, что только один механизм отрабатывает всю историю с тромботическим поражением.

Поэтому я решила изучать этот вопрос глубже. К сожалению, организовать эксперимент у нас — это сложно и дорого. Около года заняла подготовка: поиск базы и людей, которые бы поддержали идею. К счастью, все удалось.

В итоге у нас получился интересный эксперимент на крысах, который четко показывает, что изолированное тромботическое поражение легочной артерии может происходить в условиях тромбоза глубоких вен, но не за счет тромбоэмболических процессов. По результатам опубликовали статью в хорошем журнале — International Journal of Molecular Sciences.

— Какие у вас возникли сложности при создании патента?

Поскольку я не очень склонна к решению бюрократических вопросов, мне пришлось буквально переступить через себя — это заняло, не покривлю душой, около года. Конечно, это очень долго, иногда даже нудно. В какой-то момент наступает отчаяние, потому что кажется, что бюрократические проволочки не преодолеть, но, тем не менее, у нас все получилось, и патент появился на свет.

Не хочу забегать вперед, но мы сейчас также исследуем один очень перспективный препарат, в том числе в лечении венозных тромбозов. В этой ситуации патента, конечно, избежать не удастся — такой перспективный препарат должен быть запатентован.

Патент патенту рознь: иногда он возникает из научных стремлений, а иногда просто из необходимости патентования.

— Вы как человек, который уже прошел через все трудности и сложности с патентом, что бы вы посоветовали коллегам, которые подают или планируют подавать на патент?

Просто подавать на патент. На самом деле, даже бюрократические сложности, про которые я говорила, авторов затрагивают не в полной мере. Потому что в любых университетах есть патентные отделы, которые берут на свои плечи, как Атланты, всю сложность этих бумажных оформлений.

Если вы не работаете в университете или большом учреждении, где есть патентный отдел, тогда советую выбирать патентные фирмы — они все сделают платно, но эффективнее и быстрее. В любом случае нужно «проводить разведку боем».

«Есть столько "безруких" хирургов, которые только и рассуждают о том, кому надо заниматься хирургией»

— Вы врач, хирург, кандидат медицинских наук, добились огромного успеха в науке и практике. При этом многие люди (в том числе, и коллеги-врачи) до сих пор считают, что «Врач-хирург — неженская профессия, и вообще женщины могут быть в лучшем случае терапевтами».

Обычно это говорят люди, которые сами ничего не могут добиться и реализуются только за счет разговоров. А те люди, которые действительно заслуживают уважения, они обычно такие разговоры и не ведут. Они понимают, что человека нужно ни по полу, возрасту и профессии оценивать, а по его заслугам. Поскольку я с детства кручусь в хирургии, я точно знаю, что люди, которые много делают, не рассуждают таким образом.

В конце концов, и среди мужчин есть столько «безруких» хирургов, которые только и рассуждают о том, кому надо заниматься хирургией. Один раз на Хирургическом обществе Пирогова коллеги обсуждали одного хирурга, профессора, уважаемого человека, но тем не менее «безрукого». Он с пафосом заходил в операционную, с ним всегда было много учеников: как студентов, так и взрослых докторов. И вот идет сосудистая операция. Он комментирует: «Отхожу от сальника, отхожу от желудка, отхожу от аорты…». И кто-то сзади тихонечко говорит: «Лучше отойдите от пациента». Такое тоже бывает.

— Сталкивались ли вы с утверждениями, что «Врач-хирург — неженская профессия»?

Нет. Может быть, меня это никогда не задевало, а, может быть, мнение тех людей, которое мне это говорили, меня не интересовало.

Вообще, не стоит ориентироваться на мнение всех людей. Есть люди близкие, которых ты уважаешь, и с которыми ты живешь в одном мировоззрении — к ним стоит прислушиваться. А если есть люди, которые просто разговаривают где-то за твоей спиной — ну и пусть разговаривают. Если тратить на всех внимание, то работать будет некогда. Да и жить тоже.

— А как вы относитесь к негативным отзывам от пациентов? Или очень требовательным пациентам?

Спокойствие приходит с опытом. В конце концов, мы и в жизни встречаем много разных людей, которые все воспринимают с негативом, и нам приходится с ними общаться. С другой стороны, срабатывает профессиональный подход — делай, что должен. Безусловно, нужно стараться найти контакт с пациентом, это очень важно в лечении. Но людей так много, и они такие разные, что невозможно «совпасть» со всеми.

Недавно обсуждали с кем-то из коллег, что некоторых пациентов можно заносить в черный список больниц, потому что они ходят из клиники в клинику и изматывают всем нервы — есть и такие люди. Поэтому надо воспринимать спокойно, ответственно подходить к любому пациенту.

— У вас есть какой-то секрет самообладания? Например, когда пациент совсем выходит за грани разумного.

Иногда бывает. В такой ситуации просто сдерживаешься и пытаешься быстрее завершить прием.

К счастью, это случается редко. Надо отдать должное: пациенты стараются проявить какую-то коллегиальность с доктором, если это можно так назвать, поскольку мы вместе работаем над одной проблемой. И это чувство благодарности пациентов за участие в их судьбе и здоровье все-таки в нашей работе преобладает.